Марьян Беленький. Жизнь моя, иль ты приснилась мне?




Роман



17 июня 1991 года на перроне киевского вокзала стояла большая толпа. Меня провожали в Израиль. Была там редакция юмористической газеты "Блин", артисты , писатели - много хороших людей. Песни пели, анекдоты рассказывали.
Я уезжал в Новую жизнь, будучи довольно, по киевским меркам, известным, относительно, для советских времен богатым, преуспевающим, и т. д. К тому же здоровым и женатым.
Мог ли я предположить, что уезжал от интересной, веселой, обеспеченной , беззаботной жизни в нищету, горе и одиночество?
Мог ли я, беря деньги "в тумбочке", не считая, предположить, что я каждый месяц буду мучительно думать, у кого бы одолжить сто шекелей на проездной, и что я буду делать, если хозяин меня выгонит на улицу за неуплату за квартиру?
Мог ли я думать, что после сольных ежемесячных концертов в киевском театре, единственным моим уделом в Новой жизни станет мытье задниц выжившим из ума старикам ради куска хлеба?
Так чувствует себя любимый ребенок, у которого внезапно погибли родители и он оказывается в чужой семье, где его попрекают каждым куском и заставляют за всеми мыть унитаз, а торт и фрукты своим детям дают, а ему нет. И он рыдая ночью в подушку,вспоминает папу и маму.
Так чувствует себя человек, которого пригласили в ресторан , и он видит шикарный стол, с хрусталем, цветами и деликатесами. Затем идет звонить по своим делам в холл, а когда возвращается - видит сплошные объедки, все что-то сосредоточенно жуют, потупив взор долу и держа руки за спиной...
Так чувствует себя главный пахан, которого весь лагерь боялся, и вдруг его внезапно опустили и превратили в последнее чмо, и он должен подставлять задницу каждому, кто подойдет.
Мог ли я предположить после выступлений в концертах с Хазановым и Кларой Новиковой, что мне придется искать хлеб на мусорках и воровать помидоры на базаре, чтобы с голоду не сдохнуть?
Что моим уделом станет не большой зал Дворца наций в Иерусалиме, а койка в психбольнице, куда я попал после попытки повеситься после очередного увольнения с работы, после того, как в очередной раз мне не заплатили зарплату за три месяца?
- Все устроились, кроме тебя, - говорили мне.
Все устроились - не обладая никакими талантами, ни даже знанием иврита - все устроились в каких-то конторах, партиях, редакциях, в сохнутах, сионистских форумах, амутах, джойнтах, библиотеках, обществах борьбы за права рыжих, объединениях выходцев из Конотопа ...

Казалось, все они знают какую-то тайну, которая мне недоступна. Тайну устройства в новой жизни.

Фотографии из альбома

Это я - неуклюжий очкастый еврейский мальчик с Подола,
который жутко боялся уроков физкультуры
и мечтал прочитать все книжки.
Правда, вскоре я понял, что это нереально -
Ведь если я прочитаю все книжки,
что я буду делать дальше?
А это я сижу инженером в сраной конторе за сто рублей в месяц ,
каждый день мечтаю, чтобы начальница заболела,
и можно будет вместо дурацких проектов почитать книжку.
А это я - на колокольне Киево Печерской лавры.
Каменщик-реставратор
Залезешь утром - весь Киев перед тобой,
и писаешь на всех с 90-метровой высоты...
Это я выступаю в концерте Хазанова.
Сто рублей - за пять минут выступления.
Это - с Кларой Новиковой на какой-то актерской тусовке.
Это - мой фельетон в "Правде", прости Господи.
На следующий день после публикации
в корпункте на Крещатике
давали сто рублей.
А это уже здесь.
Я мою задницу выжившему из ума старику
- 18 шек. в час на дороге не валяются.
А это - в тот же вечер - с Кишоном,
на банкете по поводу вручения ему госпремии.
Унесенных оттуда продуктов на неделю хватило.
Смокинг не застегивается - пузо торчит, зараза!
Я уже написал жалобу портному в Лондон.
Это я в районном клубе пенсионеров выступаю.
Все 5 зрителей остались довольны.
Зато моих фотографий из тюрьмы и из больницы
пока нет, слава Богу.
С моих похорон тоже нет пока.
Кстати, приходите - будут интересные люди.

X X X
Одно из моих первых детских воспоминаний - огромная, до неба гора книг. Эта гора книг была макулатурой, подготовленной для переработки. Родители после института распределили на бумажную фабрику в г. Коломые. Помню порубленные топором пополам коричневые томики (1953 год - Берия?) По этой горе я лазил, когда еще читать не умел, только картинки рассматривал. В Коломые в саду и на улице говорили на польско-украинском суржике:
"Ваше децко, файно пани Сорока, бардзо мондре, цо до мне, аж як вельми, але ж цо то з него бенде - еден пан Буг веда". (Сорока - Мозырская - фамилия моей матери).

А вот еще картинка, оставшаяся в памяти - дождь, в луже валяется портрет Сталина в парадной форме и сапогах, по нему идут прохожие и каждый норовит Вождю на лицо наступить. А в моем букваре (1957) еще было "Ленин и Сталин друзья. Ленин и Сталин - братья".

Когда мне было пять лет, у меня была мечта - я хотел прочесть все книги. Но когда мне исполнилось шесть, я уже понимал, что это нереально - если я прочту все книги, что я буду делать дальше?
В детстве я представлял себе рай в виде большой библиотеки, а на вопрос "Кем ты хочешь быть?" представлял себе такую работу, на которой можно читать книги и получать за это деньги.

Когда я стал взрослым, у меня появилась другая мечта - не ходить на работу. На работу не ходят творческие люди. Петь, танцевать, рисовать, играть я не умел. Оставалось писать. Роман писать долго и скучно, поэтому я стал писать короткие рассказы. За первый опубликованный текст я получил два рубля, и прошло десять лет прежде, чем мне стали платить за рассказ сто пятьдесят. Но как только мои тексты стали исполнять Хазанов и Клара Новикова и печатать от Таллина до Южно-Cахалинска, жена заявила, что ни при каких обстоятельствах в СССР рожать не будет. Надо уезжать.

Вечер

Тексты уложены в папку.
Концертные очки (стекла противорефлексные, противотуманные, противоугонные),
Белая концертная майка, белые концертные трусы,
белые концертные презервативы - мало ли....
Душ горячий, холодный...
Бритье, уши, нос, одеколон...
Зубы вычистить, а то чеснока нажрался, через микрофон пойдет ...
Перчатки белые лайковые, рубашка с отогнутыми уголками.
Бабочка... эта, с серебряной нитью.
Смокинг, тушь для ресниц,
зеркало большое, зеркало маленькое,
пакет с лекарствами.
Главное - не выйти на сцену с расстегнутой ширинкой
- вечный кошмар артиста.
Пояс под смокинг... Черный, серебряный, фиолетовый?
Пузо ... куда б его сунуть, чтоб не так заметно ....
Все, больше никогда ничего не ем!
Жаль только, что никаких выступлений в ближайшие годы не предвидится...
Разделся, лег спать.
И так - каждый вечер.

X X X
В 17 лет я купил в магазине "Дружба" учебник польского языка Дануты Василевской. Поражал даже его внешний вид - он состоял из отдельных тетрадок, чтобы не таскать всю книгу. Поскольку украинский у меня - родной, через полгода я уже читал польскую прессу. И чем больше я ее читал, тем больше ненавидел соввласть.
Им почему-то социализм не мешал приглашать к себе "Роллинг стоунс", носить джинсы, играть джаз, публиковать анекдоты, гороскопы, тусоваться , спотреть свежие западные фильмы и слушать музыку. Там кипела Жизнь.
На фоне сплошной вони совковой прессы - польская была сплошным праздником.
Полстраницы - на пленум ЦК ПОРП, а все остальное - интересное!
В маленькой Польше была уйма разных изданий - "Виднокренги", "Пшекруй", "Шпильки" с откровенным сексуальным юмором, "Панорама", "Политыка", журналы "Джаз" и "Джаз форум", "Кобета", "Свят Млодых", "Доокола свята", где были подробные репортажи из Израиля с фотографиями.
И женский журнал у них назывался не "Работница" , а "Урода" ("Красота").
Могла ли на обложке самого прогрессивного советского журнала появиться настоящая Голая Жопа с опубликованной на ней рекламой подписки?
Или скажем, карикатура на обложке "Шпилек" - дорожный знак "Осторожно, дети!" Мальчик бежит за девочкой и у него член стоит.
У советских людей никаких членов не было, они рождались непосредственно от постановлений ЦК КПСС
Для меня эта Жопа была символом Иной Жизни,
Даже журнал "Пшиязнь" про СССР у них был интересным - они писали про подпольные советские рок группы, про еврейский театр в Вильнюсе, про московских хиппи.
В 70-х годах поляки издавали все - Джойса, Кафку, ФРейда, Юнга, Ромена Гари, нео и пост фрейдистов, западную психологию и философию, пособия по сексу, альбомы художников.
А в Киеве в те годы было запрещено все, кроме естественных отправлений...

СV

Катались мы как-то с Колей на яхте:
http:
И я ему говорю:

- Я, знаете ли, не люблю церемоний. Напротив, я даже всегда стараюсь проскользнуть незаметно. Но никак нельзя скрыться. Только выйду куда-нибудь, уж и говорят: "Вон Беленький пошел":
http:

А один раз меня даже приняли за Жванецкого. Русские на центральной улице Иерусалима становились во фрунт и просили автографы. После один артист, который мне очень знаком, говорил:
- Ну, мы тебя, братец, совершенно приняли за Жванецкого.
С хорошенькими актрисами знаком - Клара Новикова, Хана Ласло ...
От женщин, поверите, прямо-таки отбою нет.
Я ведь с актрисами вот с такого возраста работаю:
http:

Я ведь тоже разные монологи... И в журналы разные помещаю. На болгарском, латышском, сербском, американском - всего и не упомнишь:
http://www.ljplus.ru/img/b/e/belenky/blg.bmp
http://www.ljplus.ru/img/b/e/belenky/dadzis---o.bmp
http://host.sezampro.yu/aforizmi/etna/etna58/d4.htm
http://www.donstalens.com/fun/satira/pesme_01.php

Литераторов часто вижу. С Эфраимом Кишоном:
http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%B8%D1%88%D0%BE%D0%BD_%D0%AD%D1%84%D1%80%D0%B0%D0%B8%D0%BC

на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему "Ну что, брат Кишон?" "Да так, брат, - отвечает, бывало, - так как то все". Большой оригинал. Я его всего перевел, даже то, что он не писал. И надо признаться, мои переводы куда лучше оригинала. Часы мне свои подарил, хотел свою виллу в Афеке на меня переписать, но я отказался - что мне - жить негде, что ли?
Давеча специально ко мне главный редактор "Нью Йорк Таймс" прилетал на личном вертолете. Стоял передо мною на коленях, умолял что-нибудь для него написать и размахивал чеком на миллион долларов. Ну я его прогнал. У меня этих милионов видимо- невидимо...У вас, кстати, 20 шекелей не найдется? В дороге совершенно поиздержался.
Моих, впрочем, много есть сочинений, я уж я и названий даже не помню. И все случаем - я не хотел писать, но в министерстве культуры говорят:
Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь. А то госпремию давать некому, хоть плачь.
Думаю себе: "Пожалуй, изволь братец!" И тут же в один вечер, кажется, все написал, всех изумил:
У меня легкость необыкновенная в мыслях. Я им всем поправляю статьи. Мне "Вагриус" дает за это 40 тысяч в месяц. Долларов, разумеется. Я, признаюсь, литературой существую:
http://gesharim.org/books/?books_id=247
http://gesharim.org/books/?books_id=319
http://gesharim.org/books/?books_id=47
http://gesharim.org/books/?books_id=50
http://gesharim.org/books/?books_id=51

У меня дом первый в Иерусалиме. Так уж и известен: дом Марьяна Беленького. Сделайте милость, господа, если будете в Иерусалиме, прошу ко мне, у меня ведь тоже литературные тусовки бывают:
http:
Я ведь в самом центре живу. Блеск, шик, просто не говорите! Борщевой концентрат в баночке прямо на пароходе приехал из Одессы. Я всякий день на тусовках:
http:
Слева изволите видеть Марка Азова - много лет для Райкина писал, затем - писатель Михаил Лезинский. Канотье прямо из Венеции, поклонницы передали:
http:
Там у нас и компания составилась - главный редактор "Таймс", главный редактор "Пари матч", главный редактор газеты "Наш Иерусалим" и я. Возвращаешься , бывало, к себе в каморку за 250 долларов в месяц... что ж я вру, я и позабыл, что у меня трехэтажная вилла с бассейном в Герцлии Питуах. В джакузи - личный спасатель от министерства культуры. То есть не от министерства меня спасает, а от ... сами понимаете:

А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, когда я еще не проснулся - главные редактора газет и журналов со всего мира толкутся и жужжат там как шмели. Мне и на пакетах пишут "Лауреату Нобелевской премии Израиля":
Один раз я даже управлял министерством культуры. И странно: министр уехал, - куда уехал, неизвестно. Ну, натурально, пошли толки: как, что, кому занять место. Многие находились охотники и брались, но подойдут, бывало - нет, мудрено. Кажется, и легко на вид, а рассмотришь - просто черт возьми! И в ту же минуту по улицам курьеры на мотороллерах - курьеры, курьеры, курьеры, можете себе представить - 35 тысяч одних курьеров.
- Каково положение?- я спрашиваю. "Марьян , ступайте министерством культуры управлять". Я признаюсь, немного смутился - вышел в трусах: хотел отказаться, но думаю - дойдет до Ольмерта, ну и биография тоже... "Извольте господа, я принимаю должность, я принимаю, говорю, так уж и быть, только уж у меня - ни ни ни!.. Уж у меня ухо востро! Уж я!":
http:
И точно, бывало, как прохожу через министерство, просто землетрясенье, все чиновники прекращают кофе пить, все дрожит и трясется как лист. О! Я шутить не люблю. Я им всем задал острастку. Меня даже комиссия Кнесета по культуре боится. Да что в самом деле? Я такой! Я не посмотрю ни на кого... я говорю всем: "Я сам себя знаю, сам". Я везде, везде. В канцелярию Ольмерта каждый день на бронированном "Мерседесе" езжу, со встроенным баром, ванной и туалетом. Мне завтра же дадут социальную квартиру на Брайтоне как почетному инвалиду репатриации ...
Ну, заболтался я тут с вами. Надо бежать мыть старикам жопы. 18 шекелей в час на дороге не валяются.

X X X
В Москве жил мой дядя - брат матери. Мы поехали к нему, мне было лет 11.
- С Мариком надо что-то делать - он так поет
(в смысле разговаривает с еврейской интонацией), - сказал он. А что я мог сделать - у нас на Подоле все так говорили -и русские, и евреи. Даже учительница Полина Ароновна. " Я знаю? Шо такое? Ай, бросьте , шо вы тут мине рассказуете". Подол 50-х годов - это была та же Одесса, тот же Бабель.
И мать стала со мной бороться, прививая мне интонации литературного языка и выбивая еврейщину.
Когда я впервые увидел по ТВ "Тетю Соню", я был в ужасе. Это было как то, что я выдавливал из себя по каплям всю жизнь. Я уже привык к тому, что "жидовщины", еврейских интонаций, еврейского акцента, надо стесняться, как дурной болезни, а не выставлять это напоказ.
Я позвонил Кларе и попытался уговорить ее этого не делать.
- Ты себе не представляешь, что творится, - сказала она, - тетя Соня жутко популярна. Меня всюду приглашают выступать в этом образе. В Америке все просят тетю Соню!
Тетя Соня пошла в народ, я уже был здесь, а ее продолжали дописывать.
Меня до сих пор спрашивают, почему я не использую этот образ.
***

Автобиографическое

Если вдруг один сатирик
к вам случайно забредет
И откроет холодильник
И без спросу все там съест,

То должны тогда вы твердо
Помнить правило одно -
Впредь сатириков подобных
К вам в квартиру не пускать.

X X X
Если кто-то по бульвару
В красной бабочке с жилеткой,
В белом шарфике из шелка,
И в цилиндре, и в перчатках,
Но в сандалиях и шортах
Просто вышел погулять.
И себе под нос бормочет
Никого вокруг не видя,.
Ничего вокруг не слыша -
У меня большая просьба -
Расскажите всем знакомым,
Чтоб они своим сказали,
Чтоб его не обижали -
Это Беленький Марьян.

Мой первый гонорар за выступление

Я закончил школу, и работал учеником токаря на заводе . В Киев приехала бригада "12 стульев" Литгазеты. Тогда они были в зените славы, и никому не известный Хазанов исполнял монолог про кулинарный техникум. Выступали они в ДК "Пишевик" на Подоле. Перед началом я подошел к Веселовскому и дал ему несколько текстов.
Они сидели все в президиуме и тут была записка из зала,что только московских печатают. А Веселовский как раз читал мои мат-лы. Я видел, он толкал Александра Иванова, и они оба смеялись. Только я думал, что смеялись они над наивным провинциалом, который принес им такие халтурные тексты. И тут он вызывает меня читать свой текст - мол, не только московских публикуем. Я вначале не поверил. Для меня это было совершенно неожиданно, я покраснел, испотыкаясь вышел на сцену и запинаясь прочел текст. Веселовский сказал,что опубликует, и слово сдержал.

Это был рассказик о том, что писатели, которые ничего не пишут, экономят леса и бумагу , и им нужно присваивать звание "Отличник целлюлозно-бумажной промышленности". Один ненаписанный роман - это невырубленный гектар леса.

После концерта Веселовский дал мне 5 рублей и я где-то расписался. Я так полагаю, что дал он мне свои, ибо в советское время такого не позволялось - без оформления, без ничего.
И я шел домой, сжимая в руках эту пятерку. А а следующий день мама послала меня на Житний базар и я купил на эти 5 рубле половину индейки и мать испекла ее в духовке с яблоками.
Это было мое первое выступление и первый гонорар.

Потом, много лет спустя, когда Хазанов платил мне 100 руб. за пятиминутный выход, в то время, когда инженер получал 120 в месяц, это на меня уже не производило того впечатления, как та, первая пятерка.


Сегодня провожаем мы в последний путь
Известного сатирика Марьяна
Он человек был в полном смысле слова.
И никому не дела зла.
Как жаль - его мы не ценили.
Сейчас, конечно, его мы переиздадим
Огромным тиражом,
Но где мы были раньше?
Прошу, товарищи, сдавать пожертвования,
А то от минкультуры хрен дождешься.
Поставим памятник ему
на рынке Маханей Иегуда,
Куда он так любил ходить.
И покупал там пастраму индюшечью
по 10 шекелей за пачку 300 г.
Ее поджаривал он с луком
На медленном огне,
И смешивал с лапшою отварной,
Поджаренной затем на сливочном,
(для соблюдающих кашрут - оливковое)
Добавив зелени укропа и петрушки.
И щепоть свежесмолотого перца.
Потом неплохо все это в духовке подержать,
Залив яйцом.
И после лишь чесночка толченого добавить.
Вот завещание покойного:
"Завещаю я всему еврейскому народу
Есть, и пить, и веселиться
И в голову не брать.
А все арабы пусть идут на ..."
(дальше нецензурно).
Так выполним завет покойного. Лехаим!
Ведь текст его включен был в сборник
"500 жемчужин поэзии всемирной":
http://leonidfilatov.narod.ru/books/sb5.htm
(Меж Маргаритою Наваррской
И Нгуен Хуй Чаем)
На что покойный отозвался так:
"Я - под одной обложкой с Шиллером и Данте,
Но банк не принимает их в гаранты".
...Ну, а теперь пора нам расходиться - нас ждут дела.
Прощай, наш друг! Память о тебе
Надолго сохранится.

А может, нет. Хрен его знает.



Наш Двор
В Нашем Дворе жили дворовые голуби и дворовые собаки, дворовые дети и дворовые старухи, дворовые сумасшедшие, дворовые авторитеты, и никто никому не мешал.
Уборных в квартирах не было ни у кого. Душа и ванных тоже. Все ходили в дворовой туалет. Нужно было несколько раз постучать дверью, чтобы крысы разбежались, но они не разбегались и шастали по ногам посетителей. Я все время боялся, что крыса укусит меня за попу, когда я какаю. Крысы жили и во всех квартирах - с ними боролись, ставили крысоловки, сыпали яд, но это не помогало. Если бы кто-нибудь тогда сказал, что дворовой туалет с крысами - это плохо, его бы никто во дворе не понял. Так жили все вокруг. Летом вонь из туалета распростанялась по всему двору, по квартирам, но к ней так привыкли, что никто не замечал. Над гниющим мусором в открытых баках кружились стаи жирных зеленых мух, они залетали в квартиры, в каждой квартире была липучка, которую нужно было менять каждый день, поскольку за день она покрывалась мухами.
Обычная жизнь киевского двора 50-х годов. В баню ходили раз в неделю, зимой носили теплые кальсоны, в которых и спали, и ходили на работу, меняли их тоже раз в неделю. Как и белье летом, в 30-градусную жару. Дезодорант - импортный, болгарский, я впервые увидел лет в 20, его не брали - не знали, что это.
По видимому все - и мужчины и женщины, сильно пахли, особенно летом, ведь душей в квартирах ни у кого не было. Но поскольку запах этот был всеобщим, то его никто не замечал.
В 30-градусный мороз сидеть с голой попой в вонючем дворовом туалете было не совсем приятно - но зимой холодно, летом жарко, что тут поделаешь. Жизнь.
Рядом с туалетом жила Маня. Она целый день сидела на крыльце, воняла и тряслась. Мы, дети, любили Маню дразнить - она полагала неприличными слова "обехеес", " азохунвей" и "мазлтов". При этих словах она воняла и тряслась еще сильнее и кричала "Мадам Сорокинша!". Мадам Сорокинша - это была моя бабушка Берта Абрамовна Сорока-Мозырская. Она высовывала голову в окно, и хулиганы разбегались.
Моя бабушка плохо говорила по-русски и сильно картавила - ее родным языком был идиш. Я очень стеснялся бабушкиной речи, когда ко мне приходили друзья. Когда бабушка умерла, мама захотела получить на работе деньги на похороны, при этом мама строго-настрого наказывала всем, чтобы покойную называли не Берта Абрамовна, а Бетя Абрамовна - так имя покойной звучало приличнее.
В доме напротив жил Зюнька-мясник. У него было два увлечения - играть в карты и еба... любить женщин. Оба эти увлечения съедали большую часть непомерных мясницких доходов. В Нью-Йорке был Рокфеллер, у нас во Дворе - Зюнька. Однажды Зюнька привел к себе домой Динку, пышную блондинку с тремя дочерьми - Элеонорой, Викторией и Илоной. Весь Двор обсуждал достоинства и недостатки Динки, которая работала продавщицей в молочной и, следовательно, тоже была далеко не бедной.
Однажды утром Динка пришла к нам позвонить. Я спал, а в другой комнате Динка кричала моему отцу: - "Даня, не балуйтесь" - и хихикала, при этом по ее голосу ясно было, что ей хочется, чтобы Даня продолжал баловаться.
Динка и Зюнька уехали в Америку и открыли магазин одежды в Бруклине, на хорошей стороне улицы. Зюнька нанял негра, потом уволил его, и тому показалось, что Зюнька его обсчитал. Негр пришел к Зюньке в магазин и разрядил всю обойму пистолета Зюньке в живот. Зюнька умер тут же.
Семья Любы жила в глубоком подвале. Когда я туда зашел и потом быстро выскочил у меня была одна мысль: они что, в с е г д а там живут? Там пахло сырой картошкой, горел днем свет, было очень сыро, но Люба и ее дети делали вид, что они живут нормально. Люба всегда сидела у входа в подвал на маленькой скамеечке и ждала сыновей с работы. Когда сыновья привели в подвал молодых жен, они решили жилищную проблему очень просто - выкопали себе в подвале дополнительные комнаты.
В нашей небольшой комнате жили: бабушка, дедушка, папа, мама, мой дядя - мамин брат и я. 7 человек в одной комнате. Я спал на раскладушке и делал уроки за обеденным столом. Если бы мне кто-то сказал, что так жить плохо - я бы удивился: так жили в Нашем Дворе все. Никаких неудобств, связанных с перенаселенностью, я не помню.
В Нашем Дворе были две категории детей - одни - крикливые, сопливые и агрессивные, от них я старался держаться подальше и никогда не бывал у них дома. С утра до вечера эти дети болтались во дворе, и родители не обращали на них никакого внимания. Мои родители не контактировали с родителями этих детей. Другие дети - хорошие, с которыми я играл и бывал у них дома. Мои родители дружили с родителями этих детей. Первая категория - это были русские дети, а вторая - еврейские. В Нашем Дворе меня никогда не били и не обижали. И даже "жидовская морда" в свой адрес я никогда в жизни не слышал.
В Иерусалиме я вспомнил об этом, когда мы купили квартиру в доме, где жили только выходцы из стран Востока и несколько русских семей. Марокканские дети были крикливые, сопливые и агрессивные. С утра до вечера эти дети болтались во дворе, и родители не обращали на них никакого внимания. Когда я выходил гулять во двор со своей двухлетней дочкой, этим крысенышам доставляло огромное удовольствие дразнить и обижать моего ребенка. Когда она плакала, они смеялись. Один из крысенышей подбегал ко мне сзади, дергал за штаны, а затем они набрасывались на нас скопом. Моя дочь начала заикаться...
Стоило нам перебраться в ашкеназский Рамот, как этот кошмар кончился.

Машинка

У меня внутри живет машинка, которая делает тексты.
Живет она совершенно самостоятельно от меня.
Машинка полностью подчиняет себе мою жизнь.
Она со мной совершенно не считается.
Она выбирает, с кем мне общаться, куда ходить, что делать.
Машинка подстраивает под себя всю мою жизнь.
Если мне в http://belenky.livejournal.com
кто-то пишет, что я мудак, и тексты мои мудацкие - я не обижаюсь - это он пишет не мне, а машинке.
Если на тусовке ко мне пробирается человек, чтобы пожать мне руку и сказать, что он давно читает мои тексты - это он говорит не мне, а машинке.
Машинке дарят книги, приглашают на выступления.
Машинка будет меня ночью, чтобы продиктовать очередную фиговину.
Мое дело - только записать.
Мне, чтобы заработать, надо часами сидеть за переводами, а машинке платят деньги просто так.
Машинка, зараза, хитрая. Раньше она диктовала мне то, что годится для Израиля, а потом заметила, что за границей платят намного больше, и теперь диктует то, что годится для перевода и понятно в любой стране.
Машинка наглая - она рассылает один и тот же текст по десяткам изданий в различных странах и ухитряется отовсюду получать свои копейки.
Я с интересом слежу за тем, как день ото дня растет ее наглость и как она сама себе регулярно повышает расценки.
Я молчу - ведь я пользуюсь ее трудами и ее наглостью.
Кто я без машинки? Просто больной одинокий старик.
Я тут, со стороны, понимаю, что у моей машинки - достаточно большая мощность, она порой обгоняет на шоссе другие машинки, а иногда и взлетает.
Мне жаль тех, у кого такой машинки нет.
Это ведь тоже она пишет.


Музыка Нашего Двора

В детстве я был стихийным антисоветчиком. Благодаря рок-н-роллу. Я ведь настолько старый, что застал еще добитловскую эпоху...
По радио с утра до вечера пели песни и бренчали на пиани-
но. А в нашем Дворе музыка была совсем другая. У некоторых мальчи-
ков были магнитофоны "Днепр" и они записывали рок- н-роллы...
Эта музыка возбуждала как неприличные картинки
на стенах туалетов и была так же непристойна. Это была музыка в ритме биения сердца и дыхания. Такой музыки никогда не передавали по радио - ведь по радио не передают неприличных слов. Это была музыка из
Другого мира - ее можно было слушать бесконечно и под нее хоте-
лось громко смеяться, прыгать, хулиганить и дергать девочек за
косы. Это была музыка из мира, который ежедневно проклинали по
радио и в газетах. Если там такая музыка, значит по радио и в газетах
все врут - нет в Америке никаких безработных и никакой преступности. Раз И Я догадывался - ОНИ, запрещающие, этой музыки БОЯТСЯ.
Тем более, что источник этой музыки - те самые американские негры, за которых ОНИ, совки, так переживают.
Если лет в 5 я еще думал - почему же эти американцы такие нехо-
рошие, почему они не борются за мир, то в 6 я уже рассуждал
иначе. Я уже знал, что евреев не принимают
на работу и в институты и что об этом говорить вслух не положено.
Когда учительница Полина Ароновна говорила
про дружбу народов, она перечисляла туркмен, таджиков,
которых у нэас в классе не было а про
евреев, которых была половина, не упоминала.


Когда я был в 10 классе (1967 - 50 лет соввласти) нам задали по укр. дит. сочинение про дружбу народов. Нина Петровна переслала мое сочинение в парторганизацию по месту работы отца. Хорошо еще что не
в КГБ - я перечислял все известные мне случаи антисемитизма по отн. к моим знакомым.
Отцу объявили выговор по парт. линии за плохое воспитание меня.

Историки культуры еще должны выяснить, почему в Киеве 50
годов неприличные песни распевались на мотив свинговых хитов
30 годов. Ведь американские джазы в Киев не приезжали и джазо-
вых пластинок в продаже не было.

"Гаснет свет, летит паркет,
окна были, окон нет"
(На мотив "Рок эраунд де клок" Чоби Чокера)
Тексты были хулиганские, как и музыка.

"Чувиха стой, зачем ты пьешь из унитаза?
Ведь там зараза!"
(Бенни Гудмен)

"Мы идем по Уругваю
Ночь хоть выколи глаза
Слышни крики "Раздевают!"
и " Не надо, я сама"
(Дюк Эллингтон)

"Стоит статуя, метает диск
заместо ... - лавровый лист"
(На мотив "Сен Луи блюз")

Когда мне купили аккордеон и я пытался подбирать эти ме-
лодии, родители это запрещали.
Когда я впервые услышал пластинки с джазом, я испу-
ганно оглядывался по сторонам - разве такую музыку можно за-
писывать на пластинки и играть вслух? Это же неприлично!
А потом были "Битлз"... Переписанные с 10 рук, слов нельзя
было разобрать, но это же так красиво, почему ОНИ это запреща-
ют? Я переписывал слова с югославской перепечатки. Нет, ника-
кой крамолы:
"Я хочу держать тебя за руку"; "Будешь ли ты меня
любить, когда мне будет 64?"; "Папа купил старую машину".
"У меня был тяжелый день, пришлось много работать"
Хочу вернуться в СССР - там у девушек красивые глаза".
"Мне нужна небольшая помощь друзей"; "Я люблю тебя, ты любишь
меня"... Почему же ОНИ так этого боятся?
В принципе ОНИ были правы - "западная музыка пропаганди-
рует западный образ жизни". Французский шансон и
итальянская песня не запрещались. Но рок, электрогитара казалась
ИМ опасней, оркестра.
Мы знали, что "Битлз" выросли сами, из уличной компании,
без помощи министерства культуры, союза композиторов и облфилармонии.
А по радио гоняли бесконечные "песни советских композито-
ров" с еврейскими фамилиями - Исаак Дунаевский, Сигизмунд Кац, Аркадий Островский, Аркадий Фельцман, Марк Фрадкин, Ян Френкель, Ян Гальперин, Леонид Шаинский...
С тех пор все, что "под оркестр", навеки противопоставлено в моем сознании настоящей музыке - року.
В Киев приезжали на гастроли польские и венгерские группы.
Венгры играли на хорошей аппаратуре и выдавали настоящий рок,
неотличимый от западного. Запретить это ОНИ почему-то не додумались.
Венграм социализм не мешает, почему же он
нам мешает?- ломал я голову.
А советские ВИА в красных пиджаках пели про БАМ...

По приезде в Израиль на меня снова нахлынула мутная волна той же совковой
попсы. Мелодика "ширей исраэль", - те же "песни советских композиторов".
Израильтяне не догадываются, что каждый день слушают песни Никиты Богословского и Игоря Шамо.
Впрочем, по "Коль Исраэль" можно услышать и греческие, фран-
цузские, англо-американские, турецки, индийские, арабские мелодии.

Единственное, чего услышать там невозможно - это всякие там
"фрейлехс" и "7.40" - прочие пережитки "позорного рабского галута"...


далее: X X X >>

Марьян Беленький. Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
   X X X
   X X X